У вас есть "Эгоист"?
Хорошенькая пухленькая продавщица достала с полки флакон мужского одеколона.
Любимый запах моего мужа. Завтра он возвращается из командировки – не видела его целую вечность. Почти месяц. А сегодня стараюсь купить и приготовить для него все самое любимое – любимый торт, любимое вино, любимые пельмени и все такое прочее.
Мальчишки у бабушки в деревне, и я свободно отдаюсь творчеству.
Не забываю и о себе – его любимое платье и подаренное им нижнее белье ждут своего часа в шкафу. С утра сделаю его любимую прическу – еще за неделю записалась к Тамарочке Степановне - лучшему мастеру нашего микрорайона. А потом накрою праздничный стол.

Заканчивался третий год нашей службы. К тому времени он уже был главным корабельным старшиной. Для обычного «срочника»- это головокружительная карьера. С таким послужным списком писали ангельскую характеристику ,брали без экзаменов в любое военное училище и прочили незаурядное адмиральское будущее. Но он резко отверг все призывы связать свою жизнь с флотом.
— У меня другие планы….
Корабельные офицеры немного растерялись. Но промолчали.

Маленькая картонная книжица рвотно-зеленого цвета, удостоверяющая право на владение могилой, и два ключа на колечке - один от квартиры, другой - от пустого гаража. Вот и все наследство.
Толстые, растрепанные тетки с расплывшимися лицами, опухшими от слез, - бывшие Гошины коллеги - вручили Анне это богатство, не сочтя нужным чуть-чуть умерить осуждение и презрение во взорах.
Анна поежилась, вспомнив их колючие взгляды, с ненавистью скользившие по ее длинным, распущенным волосам и модному плащу, недавно привезенному из Берлина. Ну нет у нее другой черной одежды, кроме этого плаща. Вот волосы могла бы, конечно, перехватить заколкой. Не догадалась.
И макияж не надо было делать по полной. Многолетняя привычка. Выйти из дома ненакрашенной - все равно, что зубы не почистить.

- Ма-ам! Ма-ам! Ма-ам! – противно нудит девчонка из телерекламы.
Мать садится в постели и, с трудом продрав глаза, непонимающе смотрит на свое дитятко.
- Доброе утро, мамочка! – радостно говорит мучительница, протягивая ей стакан сока.
Мать со стоном бухается обратно.
- Ма-ам! Ма-ам! Ма-ам! – продолжение следует.
Это сценка из нашей с Дашкой жизни.
Она копия своего отца – полумальчика-полумужчины, полухудожника-полукретина, полуживотного-получеловека, которого я не могу вспоминать без дрожи.
Казалось бы, кто может осудить далеко не молодую девушку, очкастую училку с двадцатилетним стажем работы, которой до боли в сердце захотелось любви?
А вот наши добропорядочные педагогини дружным молчанием выразили свое неодобрение и несогласие с моим поведением.
Но это были еще цветочки по сравнению с высказываниями районного гинеколога, которая терзала меня всю первую половину беременности, вынуждая избавиться от плода этой треклятой любви:

Скрип чужих шагов равномерно раздавался сзади - на том же расстоянии, с той же частотой, не громче и не тише.
Марина изо всех силах старалась не бежать, много раз читала, что этим можно только спровоцировать нападение. До подъезда оставалось несколько метров. Как назло, во дворе не было ни души - ни собачников, ни влюбленных, ни бабулек, выползших подышать свежим воздухом на сон грядущий. Она посмотрела на свои окна. В кухне горел яркий свет стосвечовой лампы, гостиная еле освещалась призрачным голубоватым светом телевизора.

Зимнее солнышко щедро дарило свою благодать, весело наряжало величавые сосны в нежное кружево света, ласково гладило теплыми лучиками носики малышей, смешно торчащие из-под шапок и шарфов.
Зоя восторженно и удивленно смотрела на это пиршество света и весны. Никак не верилось, что на дворе декабрь, один из самых холодных месяцев года, начало зимы. Даже маленькая Зайка, обычно безмятежно и бесстрастно взиравшая на мир из своей колясочки, сегодня вдруг оживилась, посмотрела на Зою хитрыми, смеющимися глазенками и... мелодично произнесла, почти пропела свое первое слово:
- Баба!
От неожиданности Зоя лишилась дара речи.
- Мама родная! Ребенку ведь еще и девяти месяцев нет! А дальше-то что же будет?! - завальсировало, закружилось в голове эйфорическим всплеском счастья.
Усилием воли подавив в себе эти нескромные мысли - не то сглазишь, не дай Бог! - Зоя, сияя от радости, наклонилась к внучке и расцеловала ее в обе румяные щечки.
Словно понимая, что творится в душе у бабушки, Зайка засмеялась и, озорничая, начала громко выкрикивать волшебное слово:

Сон был теплым, золотистым и смешным. Танюша на мгновение приоткрыла глаза и тут же зажмурилась, стараясь удержать в себе чудесное щекочущее ощущение радости. Она полежала так несколько секунд и вдруг... вспомнила!!
На лесной солнечной полянке семь гномиков стирали белье и развешивали его на веревочке. Крошечные носочки и колпачки сияли на солнце всеми цветами радуги. Глядя на эту радугу, гномики громко пищали от восторга, подпрыгивали и хохотали тоненькими голосками. Лица гномиков были очень знакомыми. Ну-ка-ну-ка... Точно! Неугомонный озорник Ванька Сушкин - головная боль всех воспитателей. Умница и послушница Олечка Колоскова, интеллигентный, аристократичный Стасик, смуглый красавец-джигит Тигранчик и другие ребята из ее любимой старшей группы.
Танюша включила настольную лампу. Не вставая с постели, протянула руку к маленькому письменному столу, оторвала от недописанного письма клочок бумаги и, торопясь, начала записывать.

Звонок раздался под вечер. Вита уже подкрашивала губы, глядя в крошечное зеркальце, прикрепленное прямо на футлярчике губной помады. Такие удобные помады ей еще не попадались.
Они с Виолетой Андреевной задержались, чтобы сделать статистический отчет. Все девчонки разбежались по домам кормить мужей и детей, а им, двум старым холостячкам, не впервой оставаться после работы.
- Кто там еще, на ночь глядя? – недовольно проворчала Виолетта Андреевна, поднимая трубку стоявшего на ее столе телефона.
- Тебя, Виточка, - неожиданно сказала она.
- Странно, - вслух удивилась Вита.

А секрета никакого нет. Просто люблю я это дело, с самого детства практикую и совершенствую. Бывало, прочитает мне, дошкольнику безграмотному, сестра сказку, бегу стремглав пересказывать матери. Да с такой правкой сюжета, что сестра за спиной удивлялась: откуда что берёт?
Потом в нашем доме появился Телевизор. Голубой Волшебник не только создал благодатную почву для расцвета воображения, но и укрепил авторитет рассказчика.
- А вот вчера по телику…, - начинал я, и не находилось оппонентов в кругу слушателей, решавшихся заявить:
- Да врёшь ты всё!
К тому времени, когда все окна нашей улицы засветились голубым огнём в вечернюю пору, я уже научился отличать в толпе благодарных слушателей от тех, кто слышит только себя.
За перо взялся в классе седьмом. Вовка Нуждин, приятель, подбил. Мы с ним в районной библиотеке отыскали замечательную книгу – «Наследник из Калькутты». Вместе увидели, одновременно. Не помню на кого записали, но заспорили – кому первому читать. За день не осилить – толстенная. И договорились, чтобы не поссориться, день он читает, день я. Читаем и обсуждаем: вот бы нам бы так. Когда осилили – загрустили: таких книг в библиотеке больше нет.

Стоял тихий июльский вечер. Солнце неслышно клонилось к закату. На уже порозовевшем небе серебристой нитью блестел след реактивного самолета. Дневной жар постепенно сменялся прохладой, веявшей от реки. Ловя мошкару, в воздухе носились стрижи. На обрыве, нависающем над рекой, стоял старый каменный дом. Его стены поросли мхом, крыша прогнулась. Почти все окна были заколочены. Только в одном, выходящем на реку, досок не было, и был виден тусклый свет. Когда-то дом был окружен железной оградой, ныне сохранившейся лишь местами, и полностью поросшей вьюном.
Этот дом был построен ученым-самоучкой Петром Александровичем Кольцовым, поселившимся здесь в конце 18 века. Последние тридцать лет дом пустовал, пока пару дней назад в нем не поселился последний потомок ученого, Николай Семенович Кольцов. Выйдя на пенсию, Николай Семенович вернулся в дом, где родился и провел детство. Сейчас он сидел в старом плетеном кресле, пил чай со смородиновым вареньем и вспоминал время, проведенное в этих местах. О его предке, Петре Кольцове, раньше ходило много легенд, теперь уже забытых. Сколько Николай Семенович слышал их раньше!
Рассказывали, что его предок мог повелевать временем. Что он мог остановить его или пустить вспять. И во всех историях, так или иначе, упоминалась медная табличка, что была когда-то прикреплена к стене дома. На ней была вырезана надпись: «Завещаю всем, кто после меня жить будет, раз в три года заводить часы, стоящие в подвале сего дома. Ежели не делать этого, то придет гибель всему миру». Сейчас таблички давно уже не было, и лишь немногие помнили эту надпись. Они продолжали выполнять завет ученого, и заводили часы тогда, когда дом пустовал. Странные это были часы. Массивный корпус, занимавший половину подвала, целых три циферблата. Один показывал часы и минуты, второй дату, месяц и год. Самым необычным был третий циферблат.

Повесть

Девушка подошла к микрофону, ослепительно улыбнулась и хорошо поставленным голосом произнесла:
- Торжественный вечер, посвящённый творчеству Вадима Павловича Берестова, объявляю открытым!
Зал бурно зааплодировал. Когда на сцене появился виновник торжества, зрители стали подниматься со своих мест и продолжали аплодировать стоя. Вадим Павлович галантно раскланивался, прижимая руки к груди; посылал зрителям воздушные поцелуи. И вновь, как при каждом выступлении на сцене, его охватило волнение. Но это было не тревожное волнение, не боязнь провала, как когда-то в начале его творческой карьеры. Душа наполнилась волнующей радостью, ощущением единства с аплодирующей ему публикой. На него с восторгом смотрели тысячи глаз той огромной толпы, которую вмещал в себя концертный зал. А ещё миллионы, десятки миллионов зрителей видели его на экранах своих телевизоров. Наверное, многие из них в тот момент пытались представить себя на его месте, завидовали ему – баловню судьбы, счастливчику. Он был для своих поклонников эталоном успеха, живым воплощением сбывшейся мечты – тем, кого в наше время принято называть модным словом «звезда». Чувствовал ли он сам себя звездой, стоя на этой сцене?
Нет, звёздной болезнью Вадим Берестов не страдал. Во всяком случае, так ему казалось. Слава настигла его уже в зрелом возрасте. Ему было немногим меньше сорока, когда его стихи в местной газете прочёл московский композитор Илья Запрудный, приехавший в их сибирский город с концертом. Стихи, как говорится, задели за живое. Запрудный пожелал встретиться с автором. На встречу с композитором Вадим принёс подборку стихов, которые, по его мнению, вполне могли служить в качестве песенных текстов. Илья с интересом прочёл образцы творчества прежде неизвестного ему поэта, после чего предложил работать вместе. Так началось их многолетнее сотрудничество. Но это был лишь первый шаг к популярности.
Какой бы замечательной ни получилась песня, успех в первую очередь она приносит не тем, кто её создал. В лучах славы купается исполнитель, а родители песни – поэт и композитор – остаются в тени. И здесь судьба опять преподнесла Берестову подарок. Как-то Запрудный пригласил его к себе, чтобы продемонстрировать новую песню. Аккомпанируя себе на пианино, он пропел первый куплет и припев, с трудом вытягивая ноты. Берестов внимательно послушал, а потом сказал:
- Илья, не обижайся, пожалуйста, но… давай отложим эту мелодию для другого случая.
- Зачем? – удивился Запрудный. – Чем она тебе не понравилась?
- К этим стихам она не подходит.
- Тебе так кажется из-за моего исполнения. У меня просто не хватает голоса. Давай пригласим кого-нибудь из

Румяный Санта-Клаус в короткой красной шубке и с объёмным мешочком за спиной вошёл в подъезд шестнадцатиэтажного дома. Секунду поразмыслив, он шагнул к лифту, решив начать обход квартир с верхних этажей. Поднявшись наверх, он огляделся и неспеша приступил к делу. В каждом из двух коридоров, расположенных по обе стороны от лифтов, имелось по четыре квартиры, то есть восемь квартир на каждом этаже. Умножаем эту цифру на шестнадцать. Итого: сто двадцать восемь квартир в доме. Молодой мошенник Лёва Ломов довольно потёр руки. Он не сомневался, что ему удастся сбыть все свои "подарки", не выходя из этого дома. Подойдя к одной из дверей, Лёва нажал на кнопку звонка. Дверь открыл мужчина средних лет.
- Здравствуйте! – сказал Ломов отрепетированно бодрым голосом. – Поздравляю вас с Новым годом и с большой удачей! Вашему дому выпал счастливый билет. Фирма "Хозяюшка" проводит новогоднюю акцию. Каждая семья в вашем доме получит ценный подарок – германский кухонный набор. – Лёва достал из мешочка коробку с внешне привлекательной, но крайне некачественной китайской подделкой.
Мужчина критически оглядел посетителя.
- Ну что ж, спасибо! – сказал он, протягивая руку к набору.
Не выпуская из рук коробку, Лёва сказал:

На улице Весенней пахло весной. И хотя было ещё немного прохладно, май уже твёрдо заявлял о своих правах. Молодая листва на деревьях и ласковое солнце, каким оно бывает только весной, создавали ту атмосферу свежести, в которой чёрные, угрюмые мысли становятся совершенно неуместными. А именно в таком негативном расположении духа пребывал мужчина, выходящий на свет Божий из гостиницы "Кузбасс". На вид ему было около сорока лет. Пройдя несколько шагов от двери, он остановился, окидывая взглядом яркую, завораживающую картину весеннего города. Несколько раз он глубоко вздохнул. Яркие солнечные лучи, и свежий прохладный воздух немного развеяли хандру, улучшили настроение, но не спасли от чувства одиночества. Он ещё раз огляделся, прикидывая, куда бы направить свои стопы. Ничего не придумав, вышел на аллею и бесцельно побрёл в сторону Набережной. Зачем он приехал в этот город, на что рассчитывал? Хотел сбежать от своих проблем, от себя самого? Но от себя не бегут в одиночество.

С самого утра Марина Василькова, молодая женщина тяжёлого поведения, была не в духе. Дернул же ее черт уступить Саше. Сашина тетя Ирина Михайловна, которую Саша называл просто Ирой, словно они были ровесниками, пригласила племянника с женой на день рождения. Марине очень не хотелось идти, но Саша стал настаивать. Дело дошло до ссоры. У них и прежде нередко возникали разногласия из-за расхождения во взглядах, случались даже серьезные разлады. Но, в конечном счёте, Марина всегда одерживала вверх, все делалось так, как она считала правильным. А тут по неведомым причинам она вдруг уступила, о чем сильно сожалела. Нельзя сказать, что Ирина Михайловна была ей неприятна. Вовсе нет. Но Марину раздражали ее отношения с Сашей. Когда племянник и тетя бывали вместе, то вели себя как малые дети. Они дурачились, шутили и хохотали от души. Причем, иногда проскакивали шутки, на которые Марина крепко обиделась бы и как минимум на полмесяца дала бы мужу отставку. У нее были свои четко сложившиеся представления о женской гордости.
Да и что это за праздник такой - сорокалетие? Подумать только: какое счастье для женщины! Марине двадцать четыре, так и то она обижалась, когда спрашивали о возрасте. А Ирине Михайловне хоть бы что. Мужа потеряла, детей нет, а держится так, словно жизнь сложилась наилучшим образом. Странная женщина.

Зеленые глаза сидящего напротив человека пронизывали насквозь, заглядывали в самую душу. Было неуютно ощущать на себе этот тяжелый взгляд, поэтому Вадим беспокойно ерзал на стуле, словно никак не мог найти удобное положение. С минуту собеседник молча буравил его взглядом, потом сказал ни то вопросительно, ни то утвердительно:
- Значит, по-хорошему мы с тобой не договоримся? Жаль. Ты оказался глупее, чем я думал.
- Ну чего вам от меня нужно?! - воскликнул Вадим, тяжело вздохнув. Беседа продолжалась минут тридцать, но уже порядком утомила своей нелепостью.
- Благоразумия, - ответил собеседник. Это был невысокий, но крепкий мужчина лет сорока. - Я хочу, чтобы ты опять выступил на телевидении и признался в том, что выдумал.
- Зачем мне было нужно это выдумывать?
- Захотел прославиться. Других способов привлечь к себе внимание не нашлось, вот и сочинил сказку про "летающую тарелку".

Не знаю почему, но мне всегда было жалко женщин. Они всегда представлялись мне нежными беспомощными созданиями, незащищенными в должной мере от бурь и штормов, происходящих в окружающей действительности. А они, между тем, то укрепляли меня в этой уверенности, то убеждали в обратном, то просто приводили к мысли о равенстве полов…
Вале было около сорока лет. В молодости она получила хорошее образование, и была хорошим специалистом, которого уважали и ценили за глубокие знания, за хороший труд. Говорили, что у нее был муж, который ее хорошо обеспечивал, но, куда что девалось… поди, разберись… чужая душа - потёмки. Столкнувшись лицом к лицу с суровой прозой жизни в период крушения экономики нашего некогда могучего государства, она ощутила свою никчемность. Сначала сомневаясь и не веря в это, потом достаточно отчетливо, а когда оказалось, что зарплаты ее не хватит для оплаты проезда на работу на автобусе, она решила… искать способ выживания и приобщилась к популярному в то время движению "челноков".

Короткий двухдневный отдых на турбазе "Сосновый бор" закончился, и я с утра пораньше завел мотор моей машины и, пока он прогревался, стал счищать снег со стекол и с крыши. Через какое-то время я увидел, что по тропинке ко мне приближается девушка в длинной до земли и, судя по всему, дорогой шубе. На лице ее, однако, было заметно утомление от бессонной ночи, а глаза не скрывали того, что жизнь ее далеко не безоблачна.
- Мужчина, не возьмете меня до города? - спросила она. - Я заплачу. Сто рублей Вас устроит?
- Могу взять и без денег, только поеду я минут через десять, когда согрею и расчищу машину.
- Меня это устраивает.
Пока я занимался с машиной, она выкурила сигарету, и позвонила кому-то по сотовому телефону. Мы сели в машину, и я выехал за ворота.
- Как отдохнули? - спросил я и тут же спохватился, сообразив, что задал глупый вопрос.
- Я работала, не отдыхала.
- Вы здесь работаете?

До самолета оставалось еще несколько часов. Сергей Иволгин, солист группы "Пришельцы", взглянул на часы.
- Ну что, братцы, прошвырнёмся по Москве напоследок?
Клавишник Юрка Семен сделал кислое лицо:
- Я пас. За эту неделю я устал от Москвы до чёртиков. Вы как хотите, а я отправляюсь во Внуково.
Двое других тоже не проявили энтузиазма, и вскоре Сергей остался в гордом одиночестве. Напомнив ему, что времени в запасе не очень много, ребята укатили в аэропорт. Побродив с часок по шумным московским улицам, Сергей спустился по ступенькам в подземный переход, ведущий к ближайшей станции метро. В запасе ещё было достаточно времени, чтобы не спеша добраться до аэропорта: сначала на метро до станции "Юго-западная", затем на автобусе прямым ходом во Внуково.
Вдоль стен подземного перехода расположился торговый люд, выставивший на лотках свой нехитрый товар. Возле газетного лотка Сергей остановился – надо в дорогу запастись каким-нибудь чтивом. Рядом, буквально в двух шагах от него, парень лет восемнадцати бренчал на гитаре, исполняя заунывным голосом популярные песни. У его ног лежала перевёрнутая шляпа, на дне которой блестело несколько монет. Купив пару газет, Сергей улыбнулся продавщице:

За окном светило ласковое осеннее солнце, придавая сказочный вид и без того очаровательной осенней природе. В такую погоду хорошо прогуляться в лесу или парке, а не сидеть за письменным столом, занимаясь скучной канцелярской работой. Тяжело вздохнув, Светлана Михайловна отвернулась от окна и вновь занялась бумагами – привычная будничная рутина. Спустя некоторое время в коридоре послышалось торопливое цоканье каблучков, и в кабинет, словно ветер, ворвалась Людмила.
- Светланка, привет! – прощебетала она. – Всё киснешь над своими бумагами?
- А что, есть другие предложения? – спросила Светлана Михайловна, невольно улыбаясь: своим появлением Людмила везде и всюду вносила оживление.
- Конечно, есть! Давай лучше поболтаем.
- Люсь, я бы с удовольствием, но работы много.
- Работа не волк, в лес не убежит, - отрезала Людмила. – А у меня важные новости.
- В такую погоду я бы сама в лес убежала, - Светлана Михайловна опять вздохнула и, отодвинув бумаги, спросила. – Ну ладно, какие у тебя новости?

Казалось, ничто не предвещало беды. Вокруг было тихо и спокойно, но от этой тишины становилось еще страшней. Он внимательно оглядел склон горы – ничего подозрительного, затем посмотрел на взволнованные лица своих товарищей. Все были предельно напряжены. Стоявший неподалеку Серега вдруг повернулся к нему и крикнул: "Леха, они уже здесь"! И сразу – ослепительная вспышка. Ни грохота взрыва, ни треска автоматных очередей не было слышно, будто весь мир оглох в одно мгновение. И пораженный этой тишиной он, словно при замедленной съемке, увидел, как крупный осколок превращает Серегино лицо в кровавое месиво.
Алексей открыл глаза и, поднявшись рывком, сел на кровати. Эти сны, в конце концов, доконают его. Прошло больше двух месяцев, как он вернулся, но до сих пор страшные картины недавнего прошлого посещают его каждую ночь, не давая ни покоя, ни отдыха. Потревоженная Ольга спросила сонным голосом:
- Леша, что случилось? Опять кошмары?

Явление Антихриста ознаменовалось очередной вспышкой на солнце и массовыми всплесками истерии в народе. Лучезарно улыбаясь, он шёл по направлению к телецентру, изящно размахивая тростью. Его уже ждали. Была подготовлена целая студия, толпа зрителей с благоговейным ужасом ждала первого в мире интервью с Антихристом.
Он прошёл в центр студии, аккуратно, стараясь не помять костюм, присел на кресло и помахал рукой в зал.
- Господа, я готов к Вашим вопросам. Их, наверно, немало накопилось на Земле ? - улыбнулся он.
Первым поднялся известный московский журналист Иван Подсадной:
- Скажите, уважаемый...эээ... Антихрист, правда ли, что у Вас есть мирское имя ?
Зрители смолкли, ожидая ответа или вспышки адского пламени, которое испепелило бы нерадивого журналиста. Но Антихрист смиренно улыбнулся и ответил:
- В разных странах я буду называться по-разному. Но здесь, в России, вы можете называть меня Дмитрий.
Зрители оживились, и вопросы посыпались со всех сторон.
- Дмитрий, скажите, а правда ли то, что у Вас несколько дней рожденья в году ? - спросил корреспондент ОРТ.
- Абсолютно верно. И несколько дат смерти, разумеется, тоже... - подтвердил Дмитрий и воспарил над окружающими его журналистами.
- Скажите, а знаете ли Вы наше будущее ? - спросил журналист из газеты "Крестьянко".
- Разумеется... Вот с Вами через несколько секунд случится неприятность... - ответил Дмитрий и телепортировался на кресло.
Сверху на журналиста упал микрофон и больно стукнул в затылок.
Толпа зааплодировала.

"Социофобия"*... Такой диагноз мне поставил вчера психолог. Ты знаешь меня с момента рождения, мама – скажи, как вышло так, что от природы общительная девочка стала такой? Не отводи взгляд и не придумывай на ходу версий. Я изложу тебе свою.

...Помнишь, мне было 10 лет – и в нашем районе объявился маньяк? Ты впадала в состояние шока каждый раз, когда я, заболтавшись на углу дома с подругой, запаздывала на 10-15 минут домой... В тебе поселился страх за мою жизнь – и ты заразила им меня. Твой рассказ о тех зверствах, которые совершает убийца по отношению к своим жертвам – запиши я его тогда – легко мог бы стать хорошим материалом для триллера. Но я была всего лишь испуганной до смерти девочкой, которая слушала тебя, широко раскрыв глаза и представляя себя в роли жертвы... Тебе нравился этот страх – ты знала, что отныне я никогда не отвечу на "подозрительный" вопрос прохожего: "Который час?", а поспешу ретироваться; никогда не рискну помочь пожилой женщине поднести сумку до ее дома, потому что там, в глухом подъезде, меня может поджидать "опасность"... Опасность была повсюду – и я ждала беды из-за каждого угла.

1

"Я задыхаюсь от одиночества..." Пафосно то как! а если и правда – задыхаюсь? Если на этой чертовой земле нет никого, кто по настоящему бы меня понимал? Они топчутся вокруг меня, суетятся, советуют мне, как поступать (как ИМ удобней, чтоб я поступала) – и даже не представляют себе, как я далеко от них нахожусь, когда согласно киваю им и даже (иногда!) даю увлечь себя в это непролазное болото, в этот убивающий все поэтичное БЫТ.

"Ты был для меня..." Всем? Он бы не поверил! Ни за что бы не поверил, тем более что я никогда его не видела, да и он меня... Разве у этих взрослых, досрочно постаревших, бывает так? Бывает, чтобы письма – обычные электронные письма, приходящие из другой страны – обретали плоть, направляли, давали силы жить?

Из записок журналиста

Я стою в толпе журналистов посреди недавно открывшегося супермаркета. Все вокруг излучает уверенность в завтрашнем дне – сытом и благоустроенном. Пестрые коробочки причудливой формы, изящные флакончики, деревянные бочочки с вином, мягкие игрушки – весь этот край изобилия действует магнетически. Кажется, пока ты здесь, тебе ничто не страшно. Наверное, поэтому покупатели не спешат выпадать из этой сказки и пользуются своим правом беспрепятственно любоваться ее интерьерами. И мечтать.
"А что если купить совсем чуть-чуть мидий? – слышу я голос справа... – Надо же когда-то попробовать..."
Оборачиваюсь и вижу – неопрятная полная женщина средних лет мечтательно смотрит на старушку, сосредоточенно копающуюся в кошельке... "С ума сошла! А потом – лапу сосать?" – бурчит та, и я чувствую, как медленно потухает огонек в глазах неопрятной, как мысленно перечеркиваются ею нафантазированные только что рецепты – один за другим... Впрочем, ненадолго – она кидается к другому прилавку и пытается уговорить консервативно настроенную мать на что-то попроще... Как ребенок прямо.

Я забываю твое лицо каждый раз, когда ухожу от тебя. И каждый раз, приходя к тебе, знакомлюсь с тобою по новой. Ты понимаешь это и не обижаешься на меня за такую "забывчивость", потому что и сам знаешь, что любовь - это очень опасно. А вчера ты предложил назвать то, что между нами - ТЕМ САМЫМ. Чтобы отойти от штампов и затертостей... или - чтобы быть честным?
Как бы то ни было, после твоих слов я присмотрелась к окружающему миру и поняла, что любви и нет. Есть бесконечное ТО САМОЕ. И принялась играть с миром в интересную игру, заменяя слово "любовь" - во всевозможных его значениях - на "ТО САМОЕ".

В тот солнечный осенний вечер я возвращался в свой город откуда-то с края света. Поезд осторожно покачивался на сверкающем полотне рельсовой дороги, утопая в парящих волнах встречного ветра. Я расположился в самой середине полупустого вагона; рядом со мной сидели две молоденькие девицы, судя по всему студентки, они болтали с насмешливым оживлением и, в то же время, вполголоса - в итоге я не мог разобрать ни единого слова.

Не понимаю, почему все окружающие только и делают, что недобро подшучивают надо мной. Тем более, что я им ничего не сделал! Выхожу сегодня на крыльцо своего домика и слышу, как с другого участка доносится:
- Здорово, кривоногий!.. Ну чего молчишь?.. Хе-хе... Как делишки?
Это мой сосед. Ну что он привязался, скажите на милость? Ну кривоногий и что дальше? Что я теперь, жить права не имею?
Я поспешно скрываюсь за дверью. С улицы слышен омерзительный смех моего ненаглядного соседа, но теперь мне уже не так неприятно, ибо я в своих владениях и не чувствую никакой угрозы. Боже, ему тридцать пять лет! А мне – тридцать. И с детства, сколько я себя помню, он надо мной издевался. Это продолжается до сих пор, а я все спрашиваю, когда же ему надоест? Вероятно, никогда...

Я только позавтракал – съел несколько камней, которые лежали у забора, - и уже намеревался вернуться в свой дом - ящик с вином, где тесно от продолговатых и тонких рубиновых бутылок, но все-таки можно пробраться в узкие щелочки, там я и обитаю с самого рождения. Однако случилось непредвиденное, покой был нарушен – ко мне подошел какой-то человек в черном плаще; на голову он зачем-то водрузил большой колпак, сделанный из газеты и кое-где перехваченный синей изолентой. И вдруг колпак спрашивает:

Библиотека иностранной литературы – массивное здание старинного стиля с маленькими круглыми окнами, похожими на бойницы, - располагалась на окраине города, рядом со старым неухоженным парком, откуда по утрам доносился протяжный и сонный вой бродячих собак. Мой брат Алексей, учившийся в институте иностранных языков, часто бывал там в конце недели и однажды, когда я заглянул к нему домой, рассказал одну необычную историю, которая случилась в последнюю субботу и была связана с этой библиотекой.
- Это место, - говорил Алексей, - темное и холодное, точно громадный паук. Ты, конечно, бывал там?
- Да, - отвечал я, - высокие потолки, стены кое-где облезли, воздух затхлый и холодный. Словом, она и впрямь похожа на паука, ты прав. Но по выходным там довольно людно. Я ходил туда два или три раза.
Пару лет назад, когда еще учился на филолога, я нечасто посещал библиотеки, ибо многие книги находились в моем домашнем собрании – филологом был и мой отец, - а если какой-то мне найти не удавалось, я предпочитал центральную библиотеку. Но моему брату она явно не подходила – выбор непереводной зарубежной литературы был представлен там крайне скудно. Поэтому он посещал иностранную.
- Ты ведь знаешь систему, которая в ней заведена – заказываешь книгу, а затем ждешь полчаса или чуть больше, пока служащий принесет ее из архива и положит на дубовые стеллажи. На книге будет две маленькие бирки – первая с датой заказа, а вторая с другой датой, которую указал посетитель.

Я композитор, но всегда считал себя гробовщиком, ибо скудо-до-ре-ми-дость того, что лежит в моем кармане, я имею в виду деньги, а сейчас их как раз там и нет, впрочем, как всегда, не позволяет купить новое пианино, которое менее походило бы на гроб. Я сяду на клавиши, (сидеть, сидя, си, ля, соль, фа, какой примитивный подбор нот, я сразу вспоминаю старика, до сих пор живущего где-то в моем раннем детстве, он учил меня петь по гамме и только по гамме, ибо кроме гаммы в музыке ничего не знал и не ведал; видимо я заразился от него бездарностью, ибо теперь у меня возникают ассоциации только с одними нотами, правда, конечно, и слава богу, это касается только произношения слов, речи), или лягу, чтобы позой трупа подчеркнуть превращение пианино в гроб, - собственно, не имеет никакого значения – сесть или лечь, правда в первом случае на труп я буду похож не слишком сильно – все-таки, нашел я некоторое отрывочное значение, оно походит на могильное дуновение, разорванное в клочья и обернувшееся своим внутренним давлением и силой ветра, - а когда лягу, уже, наверное, точно буду похож на труп. Или это пианино будет еще больше похоже на гроб? Или и то, и другое вместе? Как бы там ни было, мы дополняем друг друга, в то же время, не являясь тем, что пытаемся дополнить, это вполне очевидно. А струны-то, струны, живущие внутри пианино! Когда я лягу или сяду, они какофонией запоют все вместе или почти все вместе, символизируя внезапную смерть, остановившееся сердце, замолкающий обмен веществ. Я не пытаюсь доказать, что мое сравнение того, кем я являюсь на самом деле, то есть композитором, с тем, кем я все-таки не являюсь, то есть гробовщиком, правомерно, вовсе нет – я вообще не понимаю зачем я провожу массу всяких разных параллелей, а на самом деле только одну, если не считать проведением параллелей всю мою сознательную и бессознательную жизнь, - просто я подготавливаю все свои внутренности к верному восприятию того, что в итоге вырвется из-под подушечек моих пальцев, ибо если этого я не сделаю, (не успею или не захочу), я не в состоянии буду верно оценить произведение, которое получится в итоге, применить музыкальный вкус к результату своей деятельности и понять, стоит ли показывать это не только себе, может быть даже показывать массам, если подобное будет мне позволено, или выкинуть новые творческие плоды в мусорную корзину.

Священник отец Николай стоял у зеркала в прихожей, поправлял воротничок на рясе и читал очередное утреннее наставление своей сестре Анне Ивановне.
- Сейчас, дорогая моя, уже ни у кого нет сомнений, что Бог существует. Он и в работе помогает, и в семье, во всей жизни мирской. Господу, Господу постоянно нужно молиться, и в церковь ходить, ведь сама знаешь. Сто раз повторял, а ты все равно не каждый день ходишь! Почему вчера не пришла? А ведь помочь обещала, убраться!
- Да я же сказала тебе, что не приду, к Кате надо было съездить, - отвечала Анна Ивановна из своей комнаты. Она говорила о своей подруге, которая жила в другом городе. Дверь была полуоткрыта, и голос звучал приглушенно.
- Катя, Катя!.. Вы с ней одного поля ягоды – сплетницы, - решительно заявил отец Николай, - Господь Бог этого не любит и покарает вас.