Мне страшно без тебя!
Автор: admin
- Ма-ам! Ма-ам! Ма-ам! – противно нудит девчонка из телерекламы.
Мать садится в постели и, с трудом продрав глаза, непонимающе смотрит на свое дитятко.
- Доброе утро, мамочка! – радостно говорит мучительница, протягивая ей стакан сока.
Мать со стоном бухается обратно.
- Ма-ам! Ма-ам! Ма-ам! – продолжение следует.
Это сценка из нашей с Дашкой жизни.
Она копия своего отца – полумальчика-полумужчины, полухудожника-полукретина, полуживотного-получеловека, которого я не могу вспоминать без дрожи.
Казалось бы, кто может осудить далеко не молодую девушку, очкастую училку с двадцатилетним стажем работы, которой до боли в сердце захотелось любви?
А вот наши добропорядочные педагогини дружным молчанием выразили свое неодобрение и несогласие с моим поведением.
Но это были еще цветочки по сравнению с высказываниями районного гинеколога, которая терзала меня всю первую половину беременности, вынуждая избавиться от плода этой треклятой любви:
- В таком возрасте можно было бы уже соображать головой. Плодят несчастных инвалидов! А кого еще можно родить в сорок лет?!
- О пенсии пора думать, а не сношаться с кем попало, - вторила ей пожилая медсестра, такая же очкастая, как и я.
Как же нелегко достался мне этот плод любви!
- Сделайте кесарево! – почти сутки молила я истуканов в белых халатах.
Кусала в кровь губы, в клочья рвала на себе больничную рубаху, вцеплялась в матерящихся санитарок и медсестер, оставляя на их руках темные пятна.
- Некому делать, мать твою! Все врачи заняты! – с ненавистью орали они. – Заткнешься ты когда-нибудь или нет?!
Дашку, наконец, достали, а меня отправили в операционную в состоянии клинической смерти.
Два месяца мы с ней существовали на разных этажах, а потом встретились. Две несчастные доходяги, никому не нужные на этом свете.
В огромном вестибюле роддома нас встречала пожилая учительница математики Лидия Валерьевна - единственный не осудивший меня член нашего сплоченного коллектива. Она окинула нас с Дашкой сочувственным взглядом и отвернулась. Не узнала. А когда поняла, что это я, не удержалась и заплакала.
Вторым человеком – хотя слово "человек" в данном случае не очень уместно – встретившим нас в новой, чудом подаренной кем-то жизни, стал сосед-алкоголик.
- Ты еще не сдохла, проститутка?! – таков был общий смысл его длинной фразы, не поддающейся переводу на человеческий язык.
Его старуха-мать оказалась более лаконичной. Омерзительная гримаса, выражающая презрение, и стук захлопнувшейся двери – своеобразный салют в нашу честь – этим, к счастью, и ограничилось ее приветствие.
Плакать было некогда, да и все слезы кончились еще в той, прошлой жизни. Всю первую неделю после выписки я пластом пролежала с зашкаливающей за сорок температурой. Повторной госпитализации я бы все равно не вынесла, поэтому лежала тихо, врачей не беспокоила. Дашка ползала по мне и очень серьезно агукала. Почему-то она никогда не улыбалась.
Изредка мы вместе выползали в коридор. Одной рукой я держалась за стенку, в другой несла Дашку – она не отпускала меня ни на секунду. Чуть что – сразу в рев. А мне с моими соседушками только этого не хватало.
Так и ходили вместе в туалет. Положить там ее было некуда, приходилось совершать чудеса изобретательности. На кухню мы поначалу въезжали с коляской, но дочь все равно не давала мне ни секунды передышки. Даже смеси для нее мне приходилось готовить одной рукой, а в другой, как всегда, моталась Дашка, поскольку лежать в коляске она не желала.
После болезни началась борьба с голодом.
Услышав от педиатра очередную тираду о том, что некоторые только и норовят, что переложить на плечи государства свои грехи, я оставила все попытки получать бесплатное детское питание. Так что моего нищенского пособия, за которым мы с Дашкой время от времени таскались в школьную бухгалтерию, хватало только на нее одну. Я же иногда покупала себе хлеб и молоко, чтобы совсем не свалиться.
Дашка росла хорошенькой и смышленной. Читать начала… в год! Я ей делала карточки со словами и рисунками, кажется, по японской системе. В два года в ней проснулся поэтический дар, а в три ее приняли в детский сад для одаренных детей. Она так потрясла приемную комиссию своими картинами, что они закрыли глаза на то, что ребенку еще нет положенных четырех лет.
За это время папочка заглянул один раз, но натолкнувшись на мой холодный прием, тут же и отчалил, так и не узнав, что у него есть дочь.
Когда в саду открыли ночную группу, я наконец вздохнула.
Из школы мне пришлось уволиться, как только кончился мой декретный отпуск. Страшновато было оставаться без работы, но возвращаться в свой террариум после того, как я так "осрамилась", было еще страшнее.
Сначала подрабатывала репетиторством – брала копейки, зато учеников было много. Потом устроилась в фирму, производящую и распространяющую очень неплохую косметику.
Раньше я была уверена, что все товары, которые нам пытаются всучить ушлые дистрибьюторы, - заведомый мусор и барахло. Но "моя" фирма оказалась честной, в ней работали хорошие профессионалы, женщины с удовольствием брали у меня "травяные" кремы, шампуни, бальзамы.
Да и сама я заметно помолодела – то ли благодаря кремам, то ли из-за того, что целых пять дней в неделю отдыхала от своего вампирчика.
Но в выходные дни Дашка брала свое и вдосталь напивалась моей кровушки.
- Хочу мороженого! – часами канючила она, пока я не взрывалась и либо звонко шлепала ее по заднице, либо… тащилась за мороженым. Иногда у меня просто не оставалось сил на активные бои со слезами, визгом и громкими криками, служащими сигналом начала боевых действий и для моих соседей.
Дашка быстро поняла, что я боюсь ее криков, и стала этим пользоваться. Смотрела до полуночи телевизор и хитро поглядывала на меня, хорошо зная, что я не посмею убрать с экрана катающуюся по постели, сладострастно стонущую парочку, не посчитавшую нужным хотя бы прикрыться простынкой.
Но моего полного порабощения ей было мало. Пытаясь найти повод для капризов, она бесстыдно пользовалась любой возможностью, любой моей оплошностью и начинала бесконечное громкое нытье, переходящее в хорошо отрепетированный рев.
В былые времена она обожала устраивать такие концерты при учениках. А теперь я осталась единственной ее зрительницей, если не считать двух громко злорадствующих слушателей за стеной.
Поводом для начала концерта могли оказаться не те колготки или не то платье, складка на носочках, мешающая ходить, или туфельки, вдруг ставшие неудобными, непонятная фраза из сказки, невкусная каша или просто плохое настроение.
Обычно все заканчивалось воплем:
- На коленки!!
Это, слава Богу, отнюдь не означало, что я должна вставать перед ней на колени. Она плюхалась на меня, тесно прижимаясь к моему платью и пачкая его слезами и соплями. Причем последнее явно доставляло ей большое удовольствие.
Ночью Дашка по-прежнему спала только под моим одеялом, тесно прижавшись ко мне, и никакие уговоры дать маме поспать на нее не действовали.
Болела она часто. Медсестру встречала таким пронзительным визгом, что у той, бедняжки, руки дрожали.
На лето я всегда отправляла ее в очень хороший санаторий. Совсем недалеко от нас - в зеленой черте города. Ей там нравилось, но стоило появиться мне, как начиналась старая песня.
- Такая чудесная девочка. Словно подменили ребенка! - недоумевала воспитательница Лидочка, вопиюще юное создание, которое мой язык категорически отказывался называть по отчеству.
- Неужели она это делает только при мне? – не могла я поверить.
- А вы взгляните в окошко, - как-то раз предложила девушка.
Выглянув в раскрытое окно, я увидела, как упоенно Дашка играла с подружками. Она была учительницей, а они – ученицами.
- Она всегда в центре внимания, придумывает такие интересные игры, - негромко сказала воспитательница. – Может быть, вам стоит пореже ее навещать?
Я с радостью воспользовалась этим предложением.
Так прошло две недели, и вот этот утренний звонок.
- Вам необходимо срочно приехать. Даша в больнице.
Сердце упало в пропасть.
- Что с ней?!
- Это не телефонный разговор.
В трубке гудки отбоя. А у меня даже нет их телефона. Мечусь по комнате, ищу телефонную книгу. Я ведь не смогу жить с этим целый час!
Телефон заведующей не отвечает, а других нет.
Выбегаю на улицу и сразу вижу зеленый огонек такси. Через полчаса буду на месте.
Сижу на заднем сиденьи и молюсь об одном:
- Только бы она была жива. Только бы обнять ее. Только бы мне сказать ей…
Да что же я ей скажу?
Слезы катятся ручьем. Давлюсь рыданиями, но молчу. Пожилой водитель сочувственно смотрит в зеркало.
- Вам нужна помощь?
- У меня дочь в больнице…
Плотину прорвало. Рыдаю в голос и шепчу про себя:
- Любимый мой малыш, вампирчик мой родной, я ведь даже не представляла себе, до чего же я тебя люблю.
Не уходи, пожалуйста, доченька! Не оставляй меня одну! Мне страшно без тебя!
Задыхаясь, несусь по широкой лестнице, врываюсь в кабинет заведующей. Та непонимающе смотрит на меня.
- Даша, наверное, в столовой, а что случилось?
Но ведь мне звонила женщина, сказала, что она в больнице…
Заведующая краснеет от гнева. Со злостью срывает трубку.
- Татьяна Павловна, срочно зайдите!
Непонимающе смотрю на миловидную женщину, пытающуюся оправдаться передо мной. Она что-то говорит то мне, то заведующей, но я ничего не не понимаю! Ничего!
Заведующая почему-то кричит ей о каких-то безжалостных экспериментах на людях. Каких людях? Что происходит? ГДЕ МОЯ ДОЧЬ?!!
Последнюю фразу выкрикиваю так, что стекла звенят.
Они замолкают и ведут меня в спальню.
ТАМ ДАШКА. ЖИВАЯ!!
Уткнулась в меня и молчит. Зато я реву в голос.
Постепенно до меня начинают доходить слова заведующей:
- Вы не обижайтесь на Татьяну Павловну, она у нас работает недавно.
- Но зачем вам было это делать? – недоумеваю я, глядя на испуганное лицо воспитательницы, по которому текут слезы.
- Дашенька тоскует без вас, почти ничего не ест, думает, что вы ее бросили, - говорит она дрожащим голосом. – Простите меня, ради Бога!
Делаю несколько глубоких вздохов и беру себя в руки.
- Ну, теперь ты видишь, что я и не собиралась тебя бросать, - говорю я Дашке, безуспешно пытаясь отклеить ее от себя.
Проходит час, другой. Мы сидим на Дашкиной кровати все в той же, крайне неудобной позе. У меня совсем задеревенела спина. После беременности я часто ее ощущаю. Иногда просто не могу разогнуться. Не сломаться бы.
Шепчу Дашке:
- Я скоро приеду, слышишь? Куплю тебе ту самую куклу в розовом платье со шляпкой и привезу. Помнишь, как ты ее просила?
Просила – не совсем то слово. На Дашкины вопли тогда сбежалось полмагазина. Я не знала, куда деться от стыда.
Но сейчас она остается абсолютно равнодушной к моему предложению.
Начинаю насильно отдирать ее от себя. Куда же запропастилась эта ее воспитательница?!
Встаю с постели, Дашка цепляется за мою юбку. Сейчас начнется! Но она молчит. Неожиданно отпускает меня и ложится на свою постель, отвернувшись к стенке. Не веря себе, иду к двери.
И вдруг у меня в душе все переворачивается от ее пронзительного крика:
- Не уходи, пожалуйста, мамочка! Не оставляй меня одну! Мне страшно без тебя!
Господи, да ведь именно эти слова я шептала в такси два часа назад!
Домой мы едем вместе. Дашка блаженно вздыхает, прижавшись ко мне щекой, а мне… хорошо, как никогда!
На следующий день вместе возвращаемся в санаторий, чтобы забрать вещи, которые мы в спешке забыли. Моя Дашка несет обеими руками букет нежных чайных роз. Для Татьяны Павловны.
-----------------------------------
© Юлия Пинчук
Мать садится в постели и, с трудом продрав глаза, непонимающе смотрит на свое дитятко.
- Доброе утро, мамочка! – радостно говорит мучительница, протягивая ей стакан сока.
Мать со стоном бухается обратно.
- Ма-ам! Ма-ам! Ма-ам! – продолжение следует.
Это сценка из нашей с Дашкой жизни.
Она копия своего отца – полумальчика-полумужчины, полухудожника-полукретина, полуживотного-получеловека, которого я не могу вспоминать без дрожи.
Казалось бы, кто может осудить далеко не молодую девушку, очкастую училку с двадцатилетним стажем работы, которой до боли в сердце захотелось любви?
А вот наши добропорядочные педагогини дружным молчанием выразили свое неодобрение и несогласие с моим поведением.
Но это были еще цветочки по сравнению с высказываниями районного гинеколога, которая терзала меня всю первую половину беременности, вынуждая избавиться от плода этой треклятой любви:
- В таком возрасте можно было бы уже соображать головой. Плодят несчастных инвалидов! А кого еще можно родить в сорок лет?!
- О пенсии пора думать, а не сношаться с кем попало, - вторила ей пожилая медсестра, такая же очкастая, как и я.
Как же нелегко достался мне этот плод любви!
- Сделайте кесарево! – почти сутки молила я истуканов в белых халатах.
Кусала в кровь губы, в клочья рвала на себе больничную рубаху, вцеплялась в матерящихся санитарок и медсестер, оставляя на их руках темные пятна.
- Некому делать, мать твою! Все врачи заняты! – с ненавистью орали они. – Заткнешься ты когда-нибудь или нет?!
Дашку, наконец, достали, а меня отправили в операционную в состоянии клинической смерти.
Два месяца мы с ней существовали на разных этажах, а потом встретились. Две несчастные доходяги, никому не нужные на этом свете.
В огромном вестибюле роддома нас встречала пожилая учительница математики Лидия Валерьевна - единственный не осудивший меня член нашего сплоченного коллектива. Она окинула нас с Дашкой сочувственным взглядом и отвернулась. Не узнала. А когда поняла, что это я, не удержалась и заплакала.
Вторым человеком – хотя слово "человек" в данном случае не очень уместно – встретившим нас в новой, чудом подаренной кем-то жизни, стал сосед-алкоголик.
- Ты еще не сдохла, проститутка?! – таков был общий смысл его длинной фразы, не поддающейся переводу на человеческий язык.
Его старуха-мать оказалась более лаконичной. Омерзительная гримаса, выражающая презрение, и стук захлопнувшейся двери – своеобразный салют в нашу честь – этим, к счастью, и ограничилось ее приветствие.
Плакать было некогда, да и все слезы кончились еще в той, прошлой жизни. Всю первую неделю после выписки я пластом пролежала с зашкаливающей за сорок температурой. Повторной госпитализации я бы все равно не вынесла, поэтому лежала тихо, врачей не беспокоила. Дашка ползала по мне и очень серьезно агукала. Почему-то она никогда не улыбалась.
Изредка мы вместе выползали в коридор. Одной рукой я держалась за стенку, в другой несла Дашку – она не отпускала меня ни на секунду. Чуть что – сразу в рев. А мне с моими соседушками только этого не хватало.
Так и ходили вместе в туалет. Положить там ее было некуда, приходилось совершать чудеса изобретательности. На кухню мы поначалу въезжали с коляской, но дочь все равно не давала мне ни секунды передышки. Даже смеси для нее мне приходилось готовить одной рукой, а в другой, как всегда, моталась Дашка, поскольку лежать в коляске она не желала.
После болезни началась борьба с голодом.
Услышав от педиатра очередную тираду о том, что некоторые только и норовят, что переложить на плечи государства свои грехи, я оставила все попытки получать бесплатное детское питание. Так что моего нищенского пособия, за которым мы с Дашкой время от времени таскались в школьную бухгалтерию, хватало только на нее одну. Я же иногда покупала себе хлеб и молоко, чтобы совсем не свалиться.
Дашка росла хорошенькой и смышленной. Читать начала… в год! Я ей делала карточки со словами и рисунками, кажется, по японской системе. В два года в ней проснулся поэтический дар, а в три ее приняли в детский сад для одаренных детей. Она так потрясла приемную комиссию своими картинами, что они закрыли глаза на то, что ребенку еще нет положенных четырех лет.
За это время папочка заглянул один раз, но натолкнувшись на мой холодный прием, тут же и отчалил, так и не узнав, что у него есть дочь.
Когда в саду открыли ночную группу, я наконец вздохнула.
Из школы мне пришлось уволиться, как только кончился мой декретный отпуск. Страшновато было оставаться без работы, но возвращаться в свой террариум после того, как я так "осрамилась", было еще страшнее.
Сначала подрабатывала репетиторством – брала копейки, зато учеников было много. Потом устроилась в фирму, производящую и распространяющую очень неплохую косметику.
Раньше я была уверена, что все товары, которые нам пытаются всучить ушлые дистрибьюторы, - заведомый мусор и барахло. Но "моя" фирма оказалась честной, в ней работали хорошие профессионалы, женщины с удовольствием брали у меня "травяные" кремы, шампуни, бальзамы.
Да и сама я заметно помолодела – то ли благодаря кремам, то ли из-за того, что целых пять дней в неделю отдыхала от своего вампирчика.
Но в выходные дни Дашка брала свое и вдосталь напивалась моей кровушки.
- Хочу мороженого! – часами канючила она, пока я не взрывалась и либо звонко шлепала ее по заднице, либо… тащилась за мороженым. Иногда у меня просто не оставалось сил на активные бои со слезами, визгом и громкими криками, служащими сигналом начала боевых действий и для моих соседей.
Дашка быстро поняла, что я боюсь ее криков, и стала этим пользоваться. Смотрела до полуночи телевизор и хитро поглядывала на меня, хорошо зная, что я не посмею убрать с экрана катающуюся по постели, сладострастно стонущую парочку, не посчитавшую нужным хотя бы прикрыться простынкой.
Но моего полного порабощения ей было мало. Пытаясь найти повод для капризов, она бесстыдно пользовалась любой возможностью, любой моей оплошностью и начинала бесконечное громкое нытье, переходящее в хорошо отрепетированный рев.
В былые времена она обожала устраивать такие концерты при учениках. А теперь я осталась единственной ее зрительницей, если не считать двух громко злорадствующих слушателей за стеной.
Поводом для начала концерта могли оказаться не те колготки или не то платье, складка на носочках, мешающая ходить, или туфельки, вдруг ставшие неудобными, непонятная фраза из сказки, невкусная каша или просто плохое настроение.
Обычно все заканчивалось воплем:
- На коленки!!
Это, слава Богу, отнюдь не означало, что я должна вставать перед ней на колени. Она плюхалась на меня, тесно прижимаясь к моему платью и пачкая его слезами и соплями. Причем последнее явно доставляло ей большое удовольствие.
Ночью Дашка по-прежнему спала только под моим одеялом, тесно прижавшись ко мне, и никакие уговоры дать маме поспать на нее не действовали.
Болела она часто. Медсестру встречала таким пронзительным визгом, что у той, бедняжки, руки дрожали.
На лето я всегда отправляла ее в очень хороший санаторий. Совсем недалеко от нас - в зеленой черте города. Ей там нравилось, но стоило появиться мне, как начиналась старая песня.
- Такая чудесная девочка. Словно подменили ребенка! - недоумевала воспитательница Лидочка, вопиюще юное создание, которое мой язык категорически отказывался называть по отчеству.
- Неужели она это делает только при мне? – не могла я поверить.
- А вы взгляните в окошко, - как-то раз предложила девушка.
Выглянув в раскрытое окно, я увидела, как упоенно Дашка играла с подружками. Она была учительницей, а они – ученицами.
- Она всегда в центре внимания, придумывает такие интересные игры, - негромко сказала воспитательница. – Может быть, вам стоит пореже ее навещать?
Я с радостью воспользовалась этим предложением.
Так прошло две недели, и вот этот утренний звонок.
- Вам необходимо срочно приехать. Даша в больнице.
Сердце упало в пропасть.
- Что с ней?!
- Это не телефонный разговор.
В трубке гудки отбоя. А у меня даже нет их телефона. Мечусь по комнате, ищу телефонную книгу. Я ведь не смогу жить с этим целый час!
Телефон заведующей не отвечает, а других нет.
Выбегаю на улицу и сразу вижу зеленый огонек такси. Через полчаса буду на месте.
Сижу на заднем сиденьи и молюсь об одном:
- Только бы она была жива. Только бы обнять ее. Только бы мне сказать ей…
Да что же я ей скажу?
Слезы катятся ручьем. Давлюсь рыданиями, но молчу. Пожилой водитель сочувственно смотрит в зеркало.
- Вам нужна помощь?
- У меня дочь в больнице…
Плотину прорвало. Рыдаю в голос и шепчу про себя:
- Любимый мой малыш, вампирчик мой родной, я ведь даже не представляла себе, до чего же я тебя люблю.
Не уходи, пожалуйста, доченька! Не оставляй меня одну! Мне страшно без тебя!
Задыхаясь, несусь по широкой лестнице, врываюсь в кабинет заведующей. Та непонимающе смотрит на меня.
- Даша, наверное, в столовой, а что случилось?
Но ведь мне звонила женщина, сказала, что она в больнице…
Заведующая краснеет от гнева. Со злостью срывает трубку.
- Татьяна Павловна, срочно зайдите!
Непонимающе смотрю на миловидную женщину, пытающуюся оправдаться передо мной. Она что-то говорит то мне, то заведующей, но я ничего не не понимаю! Ничего!
Заведующая почему-то кричит ей о каких-то безжалостных экспериментах на людях. Каких людях? Что происходит? ГДЕ МОЯ ДОЧЬ?!!
Последнюю фразу выкрикиваю так, что стекла звенят.
Они замолкают и ведут меня в спальню.
ТАМ ДАШКА. ЖИВАЯ!!
Уткнулась в меня и молчит. Зато я реву в голос.
Постепенно до меня начинают доходить слова заведующей:
- Вы не обижайтесь на Татьяну Павловну, она у нас работает недавно.
- Но зачем вам было это делать? – недоумеваю я, глядя на испуганное лицо воспитательницы, по которому текут слезы.
- Дашенька тоскует без вас, почти ничего не ест, думает, что вы ее бросили, - говорит она дрожащим голосом. – Простите меня, ради Бога!
Делаю несколько глубоких вздохов и беру себя в руки.
- Ну, теперь ты видишь, что я и не собиралась тебя бросать, - говорю я Дашке, безуспешно пытаясь отклеить ее от себя.
Проходит час, другой. Мы сидим на Дашкиной кровати все в той же, крайне неудобной позе. У меня совсем задеревенела спина. После беременности я часто ее ощущаю. Иногда просто не могу разогнуться. Не сломаться бы.
Шепчу Дашке:
- Я скоро приеду, слышишь? Куплю тебе ту самую куклу в розовом платье со шляпкой и привезу. Помнишь, как ты ее просила?
Просила – не совсем то слово. На Дашкины вопли тогда сбежалось полмагазина. Я не знала, куда деться от стыда.
Но сейчас она остается абсолютно равнодушной к моему предложению.
Начинаю насильно отдирать ее от себя. Куда же запропастилась эта ее воспитательница?!
Встаю с постели, Дашка цепляется за мою юбку. Сейчас начнется! Но она молчит. Неожиданно отпускает меня и ложится на свою постель, отвернувшись к стенке. Не веря себе, иду к двери.
И вдруг у меня в душе все переворачивается от ее пронзительного крика:
- Не уходи, пожалуйста, мамочка! Не оставляй меня одну! Мне страшно без тебя!
Господи, да ведь именно эти слова я шептала в такси два часа назад!
Домой мы едем вместе. Дашка блаженно вздыхает, прижавшись ко мне щекой, а мне… хорошо, как никогда!
На следующий день вместе возвращаемся в санаторий, чтобы забрать вещи, которые мы в спешке забыли. Моя Дашка несет обеими руками букет нежных чайных роз. Для Татьяны Павловны.
-----------------------------------
© Юлия Пинчук