Весна в начале зимы
Автор: admin
Зимнее солнышко щедро дарило свою благодать, весело наряжало величавые сосны в нежное кружево света, ласково гладило теплыми лучиками носики малышей, смешно торчащие из-под шапок и шарфов.
Зоя восторженно и удивленно смотрела на это пиршество света и весны. Никак не верилось, что на дворе декабрь, один из самых холодных месяцев года, начало зимы. Даже маленькая Зайка, обычно безмятежно и бесстрастно взиравшая на мир из своей колясочки, сегодня вдруг оживилась, посмотрела на Зою хитрыми, смеющимися глазенками и... мелодично произнесла, почти пропела свое первое слово:
- Баба!
От неожиданности Зоя лишилась дара речи.
- Мама родная! Ребенку ведь еще и девяти месяцев нет! А дальше-то что же будет?! - завальсировало, закружилось в голове эйфорическим всплеском счастья.
Усилием воли подавив в себе эти нескромные мысли - не то сглазишь, не дай Бог! - Зоя, сияя от радости, наклонилась к внучке и расцеловала ее в обе румяные щечки.
Словно понимая, что творится в душе у бабушки, Зайка засмеялась и, озорничая, начала громко выкрикивать волшебное слово:
- Баба! Баба! Баба!
- Ах ты, моя милая! - у Зои на глаза навернулись слезы.
Эта малышка была для нее всем - утешением, радостью, ласковым солнышком, неожиданно согревшим ее холодной осенью, в которой она жила вот уже десять лет, в принципе, целую жизнь. Эта бесконечная осень была то бурной и ураганной, то дождливой и туманной, то сыровато-снежной, то грязно-слякотной - в ней совсем не осталось места для ясных и прозрачных дней, наполненных светом и теплом уходящего лета, о которых так мечталось.
Второй брак, начавшийся совершенно невероятной, сумасшедшей любовью, которая изредка приходит к зрелым людям, никак не складывался. Этот брак был похож на безнадежного больного, терзаемого неизлечимым мучительным недугом. Он никак не хотел умирать - цеплялся за жизнь порывами бешеной страсти, взрывался буйными ссорами, полными взаимных унижений и оскорблений, но чаще надолго замыкался в одиноком молчании, призванном наказать, отомстить, сделать как можно больнее.
Виноватой всегда оказывалась она, Зоя. Только вот за что ее постоянно наказывают - молчаливой враждебностью, холодом и отчужденностью? В чем ее вина? Этого она никак не могла понять. Безуспешно ломала голову долгими бессонными ночами над загадкой, которая, казалось, не имела никакого логичного ответа.
Эти десять лет превратили яркую, успешную, еще совсем молодую женщину в самую настоящую бабушку. И темная жидкая смесь хны с басмой, которой Зоя с отвращением пачкала слишком быстро седеющие волосы, никак не могла скрыть это жестокое превращение ни от нее самой, ни от родных, ни от подруг, во взглядах которых то и дело мелькало жалостливое удивление.
Иногда ей хотелось одним махом разрубить липкую паутину, в которой она совсем запуталась. Развод, что может быть проще?! Лучше свободное одиночество, чем мучительная агония в компании с собственным палачом. Ведь их ничто не привязывает друг к другу - у обоих свои зарплаты, свои небольшие, но уютные дачки, свои квартиры, свои обожаемые дети, теперь вот начали появляться и внуки.
Но расстаться было невозможно. Что-то неосязаемое удерживало их вместе, и это "что-то" было намного прочнее любых видимых привязок.
- Господи! Неужели это и есть любовь? - с ужасом думала Зоя. - Какой нелепый, чудовищный обман!
Она старательно вчитывалась в любовные романы, пытаясь найти ответ между строчками, собирала по крупицам случайные откровения знакомых, внимательно наблюдала за неспешными, вялыми интригами телесериалов. Но ответа не было.
- Знаешь, Зойка, - делилась подруга, - мой на мне пыхтит, а я в потолок смотрю и думаю, что давно пора ремонт делать.
- Все хорошо, если бы не постель, - жаловалась другая. - А тут ему один врач-кретин посоветовал лидокаином перед этим делом брызгаться, чтобы подольше удовольствие продлить. Так вот мне от этого "удовольствия" хочется с восьмого этажа выпрыгнуть.
- Мужик мой обо мне не забывает, этого у него не отнимешь, - хвасталась третья. - Пока оргазма от меня не добьется, ни за что не кончит. Бывает, придешь с работы, еле ноги волочишь, дома тоже дел невпроворот, бухнешься в постель... да не тут-то было! Он уже начеку. Иногда и притворяться приходится, чтобы отпустил наконец.
Так было в самых счастливых семьях, которые, как говорил Толстой, похожи друг на друга.
Нет, у нее с Сергеем было совсем по-другому. Наверное, потому что ее семья отнюдь не относилась к категории счастливых.
Одно время настольной Зоиной книгой стала "Анна Каренина". Эта книга была о ней, о Зое. Это ее беспрестанно унижал и предавал тот, кому под ноги была брошена вся прежняя жизнь - отличная семья, престижная работа, молодость, уверенность в себе. Это ей был подарен, а потом безжалостно отнят новый удивительный мир, отличающийся от прежнего как лазурная морская вода отличается от застоявшейся болотной жижи. Мир, без которого теперь очень трудно, почти невозможно жить. И если бы не дочь, она, как и Анна Каренина, не смогла, наверное, удержаться от непоправимого шага.
Зоя подкатила коляску к подъезду. Танюшка развешивала на балконе яркие цветные ползунки и колготки - в ее время таких не было, все больше пастельных или уныло-серых и коричневых тонов.
- Нагулялись? - весело крикнула она.
- Спускайся скорее, у нас для тебя сюрприз! - предвкушая удивление дочери, Зоя взяла внучку на руки.
- Заинька, скажи "мама", - ласково попросила она. - Вот мама обрадуется!
Определенно, сегодня был день чудес! Уже с третьей попытки Зайка четко повторила:
- Мама!
В этот момент из подъезда со смехом вылетела Танюшка. Выхватила девчушку из бабушкиных рук, закружила, затормошила.
- Осторожнее, не урони ребенка! - пыталась урезонить ее счастливая бабушка.
О том, что слово "мама" совсем не первое, а второе, она дипломатично решила умолчать.
- Пока, девицы-красавицы! - помахала рукой Зоя, с трудом затащив коляску в лифт.
Чуть ли не на ходу запрыгнув в уходящий автобус, она села у окна и, зажмурив глаза, с удовольствием подставила лицо нежным солнечным лучам. Вот один из плюсов ее новой работы - не надо по утрам втискиваться в переполненный транспорт.
Выйдя из автобуса, Зоя направилась по широкой, расчищенной от снега дороге к большой сосновой роще. Из-за высоких деревьев выглядывали новенькие разноцветные корпуса элитного детского сада, где она учила малышей английскому, получая за это очень неплохие деньги.
Малыши еще спали, а из кабинета заведующей доносились негромкие голоса. Зоя тихонько приоткрыла дверь и застыла в удивлении. Посреди стола высился красавец-торт в виде розового сердца, увитого разноцветными гирляндами из кремовых цветов и большой опять же кремовой цифрой десять посредине.
- Поздравляем! - дружно проскандировали члены педагогического коллектива, среди которых были бывшая балерина, преподающая ритмику и хореографию, актриса, ведущая уроки актерского мастерства, олимпийская чемпионка, профессор математики, поэтесса и даже автор известного курса по истории искусств.
- Простите, ради Бога! - оправдывалась Зоя. - Забыла, напрочь забыла! Я сейчас сбегаю за шампанским, пока ребята еще спят.
- Никакого шампанского в рабочее время, - притворно-строго остановила ее хозяйка детсада, давняя Зоина подруга, создавшая это вожделенное местечко для супербогатых родителей и их чад. - Бери торт и быстро домой! Супруг твой уже был здесь, он нам целый сундук золота и серебра притащил.
Зоя заглянула в увесистый расписной сундучок из тонкой жести, доверху набитый золотыми и серебряными медалями, всевозможными зверюшками и фигурками из шоколада в яркой разноцветной фольге. Килограмма три, не меньше. И где он только отыскал такое чудо? А главное, как решился потратить немалые деньги на чужих людей? Иногда супруг становился до отвращения мелочным - явный признак приближающейся старости.
Муж встречал ее у подъезда. Молча поцеловал, взял коробку с тортом и пошел к лифту.
Еще в прихожей Зоя увидела через раскрытую дверь гостинной, что высокая ваза, пустовавшая вот уже несколько лет, расцвела нежными алыми розами на длинных крепких стеблях.Небольшой овальный столик, накрытый на две персоны, радовал глаз всяческими деликатесами, вкус которых Зоя успела подзабыть.
Было видно, что Сергей, обычно заглядывавший в кухню лишь для того, чтобы поесть, и не знавший даже, где находятся салфетки, предпринял героические усилия.
Изрезанные консервным ножом крышки банок с красной и черной икрой изгибались причудливыми спиралями, напоминая по форме экзотические инопланетные растения. Из хлебницы вываливались бесформенные, крошащиеся куски. Карбонад и осетрина холодного копчения были наструганы толстыми двухсантиметровыми ломтями.
Мог бы ради такого случая Наташу позвать - домработница приходила по вызову, поскольку Сергей терпеть не мог присутствия чужих людей в доме. Наташа, надо отдать ей должное, в отличие от скорой помощи, никогда не заставляла себя ждать, а ее мобильный телефон не отключался даже по ночам.
Зоя всплеснула руками и уже хотела высказать мужу все, что она думает о его никчемности и неприспособленности, но, случайно взглянув в его глаза, увидела в них... страх. Вечный, въевшийся страх не соответствовать. Чему? Ее ожиданиям.
Почувствовав некоторые угрызения совести, она с трудом преодолела минутное раздражение и заставила себя смириться с творившимся на столике безобразием.
- Спасибо тебе, - с некоторым усилием произнесла она, обнимая мужа, и почувствовала, что его отпустило.
- Да что же это такое? На экзамене он, что ли? Чего он так боится? - пронеслось неоформившейся мыслью.
Сергей включил магнитофон. Ее любимое. Как-то муж долго болел и несколько дней просидел у радиоприемника, чтобы поймать и записать для нее эту песню.
Огромный чернокожий толстяк с детской радостью пел о любви - чистой и светлой, как свежевыпавший снег, свежей и прозрачной, как родниковая вода, яркой и пронзительной, как весенняя небесная синева. Совсем не такой любви, которая мучила и разрушала ее душу и тело.
Зоя замерла, сдерживая подступившие слезы.
- Ты часто изменял мне? - вдруг спросила она и явственно ощутила, как испаряется и тает хрупкое ощущение нежности и счастья, только что возникшее в душе.
- Никогда, - просто ответил муж.
Она опять посмотрела в его глаза и увидела, что он говорит правду.
Это было невозможно. Уже давно почувствовав его охлаждение, Зоя безмолвно пережила горе измены, которое с тех пор носила в себе. Она привыкла к этой боли, как привыкают к хронической неизлечимой болезни, и никогда не пыталась говорить об этом с мужем.
Определенно, в мире что-то происходило. Он менялся каким-то таинственным, совершенно необъяснимым образом. Может быть, причина этих странных метаморфоз крылась в ярком, почти весеннем солнышке, которое она впустила сегодня утром в свою душу, растопив сковавший ее лед отчаяния и мрачной безысходности?
Она долго не могла заснуть. Вставала, выходила на кухню, снова ложилась. Вышла в гостинную. Включив свет, зачем-то взяла с книжной полки Библию, которой раньше никогда не интересовалась, и начала листать ее.
- "Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы", - давно известные слова, превратившиеся в бессмысленные формулы, неожиданно начали наполняться новым светом, новым значением. - "Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего".
Зоя вернулась в спальню и легла в постель.
Действительно, она постоянно осуждала его. Пусть она редко высказывала это вслух, но внутри-то всегда осуждала - за раздражительность, за скупость, за лень, за неловкость, грубость, холодность. И сама не заметила, как все эти копеечные претензии практически уничтожили самое дорогое, что у нее было.
- Тебе нездоровится? - наконец спросил муж, тоже не спавший и давно наблюдавший за ней.
- Да нет, все в порядке, спи, - коротко ответила она.
Он отвернулся к стене.
- Сереж, а ты действительно меня любишь? - вдруг спросила она, с детским испугом ожидая его ответа.
- Люблю, - тихо ответил он, и она снова почувствовала, что он говорит правду.
- Тогда для чего весь этот садизм? - ее душили слезы. - Ведь жизнь такая короткая, а ты превратил ее в ад своим бесконечным молчанием, своей холодностью, своей отчужденностью.
Он долго молчал, а она ждала, затаив дыхание.
- Не знаю, как тебе объяснить, - неуверенно начал он. - Наверное, я боялся. Всегда боялся потерять тебя. Боялся, что разлюбишь, что разочаруешься, что не смогу всегда быть с тобой на высоте.
- В постели?
- И в постели тоже, - не сразу ответил он.
Зоя ошеломленно молчала. Годы боли и отчаяния, годы испепеляющей ревности, сжигающей все нутро, годы жестокой холодной войны... - оказывается, все ее терзания не стоили выеденого яйца? Но ведь этого не может быть!
Она бережно обняла его, ласково, как маленького, погладила по голове, по щеке и всей душой ощутила, как к ней возвращается тот удивительный мир, без которого она так мучительно тосковала.
Утро встретило ее суровой хмуростью зимнего неба. А в душе щебетали птицы и цвела весна.
Она хорошо понимала, что нежданно вернувшаяся к ним нежность вскоре снова может покрыться ледяной корочкой взаимных претензий и обид. Но теперь это ее не пугало. Ведь это ненадолго. Весеннее солнышко любви, живущей в их сердцах, рано или поздно согреет и оживит застывшее царство холода, уныния и печали.
-----------------------------------
© Юлия Пинчук
Рассказ был опубликован в газете "Труд" 19.03.2003. Украина.
Зоя восторженно и удивленно смотрела на это пиршество света и весны. Никак не верилось, что на дворе декабрь, один из самых холодных месяцев года, начало зимы. Даже маленькая Зайка, обычно безмятежно и бесстрастно взиравшая на мир из своей колясочки, сегодня вдруг оживилась, посмотрела на Зою хитрыми, смеющимися глазенками и... мелодично произнесла, почти пропела свое первое слово:
- Баба!
От неожиданности Зоя лишилась дара речи.
- Мама родная! Ребенку ведь еще и девяти месяцев нет! А дальше-то что же будет?! - завальсировало, закружилось в голове эйфорическим всплеском счастья.
Усилием воли подавив в себе эти нескромные мысли - не то сглазишь, не дай Бог! - Зоя, сияя от радости, наклонилась к внучке и расцеловала ее в обе румяные щечки.
Словно понимая, что творится в душе у бабушки, Зайка засмеялась и, озорничая, начала громко выкрикивать волшебное слово:
- Баба! Баба! Баба!
- Ах ты, моя милая! - у Зои на глаза навернулись слезы.
Эта малышка была для нее всем - утешением, радостью, ласковым солнышком, неожиданно согревшим ее холодной осенью, в которой она жила вот уже десять лет, в принципе, целую жизнь. Эта бесконечная осень была то бурной и ураганной, то дождливой и туманной, то сыровато-снежной, то грязно-слякотной - в ней совсем не осталось места для ясных и прозрачных дней, наполненных светом и теплом уходящего лета, о которых так мечталось.
Второй брак, начавшийся совершенно невероятной, сумасшедшей любовью, которая изредка приходит к зрелым людям, никак не складывался. Этот брак был похож на безнадежного больного, терзаемого неизлечимым мучительным недугом. Он никак не хотел умирать - цеплялся за жизнь порывами бешеной страсти, взрывался буйными ссорами, полными взаимных унижений и оскорблений, но чаще надолго замыкался в одиноком молчании, призванном наказать, отомстить, сделать как можно больнее.
Виноватой всегда оказывалась она, Зоя. Только вот за что ее постоянно наказывают - молчаливой враждебностью, холодом и отчужденностью? В чем ее вина? Этого она никак не могла понять. Безуспешно ломала голову долгими бессонными ночами над загадкой, которая, казалось, не имела никакого логичного ответа.
Эти десять лет превратили яркую, успешную, еще совсем молодую женщину в самую настоящую бабушку. И темная жидкая смесь хны с басмой, которой Зоя с отвращением пачкала слишком быстро седеющие волосы, никак не могла скрыть это жестокое превращение ни от нее самой, ни от родных, ни от подруг, во взглядах которых то и дело мелькало жалостливое удивление.
Иногда ей хотелось одним махом разрубить липкую паутину, в которой она совсем запуталась. Развод, что может быть проще?! Лучше свободное одиночество, чем мучительная агония в компании с собственным палачом. Ведь их ничто не привязывает друг к другу - у обоих свои зарплаты, свои небольшие, но уютные дачки, свои квартиры, свои обожаемые дети, теперь вот начали появляться и внуки.
Но расстаться было невозможно. Что-то неосязаемое удерживало их вместе, и это "что-то" было намного прочнее любых видимых привязок.
- Господи! Неужели это и есть любовь? - с ужасом думала Зоя. - Какой нелепый, чудовищный обман!
Она старательно вчитывалась в любовные романы, пытаясь найти ответ между строчками, собирала по крупицам случайные откровения знакомых, внимательно наблюдала за неспешными, вялыми интригами телесериалов. Но ответа не было.
- Знаешь, Зойка, - делилась подруга, - мой на мне пыхтит, а я в потолок смотрю и думаю, что давно пора ремонт делать.
- Все хорошо, если бы не постель, - жаловалась другая. - А тут ему один врач-кретин посоветовал лидокаином перед этим делом брызгаться, чтобы подольше удовольствие продлить. Так вот мне от этого "удовольствия" хочется с восьмого этажа выпрыгнуть.
- Мужик мой обо мне не забывает, этого у него не отнимешь, - хвасталась третья. - Пока оргазма от меня не добьется, ни за что не кончит. Бывает, придешь с работы, еле ноги волочишь, дома тоже дел невпроворот, бухнешься в постель... да не тут-то было! Он уже начеку. Иногда и притворяться приходится, чтобы отпустил наконец.
Так было в самых счастливых семьях, которые, как говорил Толстой, похожи друг на друга.
Нет, у нее с Сергеем было совсем по-другому. Наверное, потому что ее семья отнюдь не относилась к категории счастливых.
Одно время настольной Зоиной книгой стала "Анна Каренина". Эта книга была о ней, о Зое. Это ее беспрестанно унижал и предавал тот, кому под ноги была брошена вся прежняя жизнь - отличная семья, престижная работа, молодость, уверенность в себе. Это ей был подарен, а потом безжалостно отнят новый удивительный мир, отличающийся от прежнего как лазурная морская вода отличается от застоявшейся болотной жижи. Мир, без которого теперь очень трудно, почти невозможно жить. И если бы не дочь, она, как и Анна Каренина, не смогла, наверное, удержаться от непоправимого шага.
Зоя подкатила коляску к подъезду. Танюшка развешивала на балконе яркие цветные ползунки и колготки - в ее время таких не было, все больше пастельных или уныло-серых и коричневых тонов.
- Нагулялись? - весело крикнула она.
- Спускайся скорее, у нас для тебя сюрприз! - предвкушая удивление дочери, Зоя взяла внучку на руки.
- Заинька, скажи "мама", - ласково попросила она. - Вот мама обрадуется!
Определенно, сегодня был день чудес! Уже с третьей попытки Зайка четко повторила:
- Мама!
В этот момент из подъезда со смехом вылетела Танюшка. Выхватила девчушку из бабушкиных рук, закружила, затормошила.
- Осторожнее, не урони ребенка! - пыталась урезонить ее счастливая бабушка.
О том, что слово "мама" совсем не первое, а второе, она дипломатично решила умолчать.
- Пока, девицы-красавицы! - помахала рукой Зоя, с трудом затащив коляску в лифт.
Чуть ли не на ходу запрыгнув в уходящий автобус, она села у окна и, зажмурив глаза, с удовольствием подставила лицо нежным солнечным лучам. Вот один из плюсов ее новой работы - не надо по утрам втискиваться в переполненный транспорт.
Выйдя из автобуса, Зоя направилась по широкой, расчищенной от снега дороге к большой сосновой роще. Из-за высоких деревьев выглядывали новенькие разноцветные корпуса элитного детского сада, где она учила малышей английскому, получая за это очень неплохие деньги.
Малыши еще спали, а из кабинета заведующей доносились негромкие голоса. Зоя тихонько приоткрыла дверь и застыла в удивлении. Посреди стола высился красавец-торт в виде розового сердца, увитого разноцветными гирляндами из кремовых цветов и большой опять же кремовой цифрой десять посредине.
- Поздравляем! - дружно проскандировали члены педагогического коллектива, среди которых были бывшая балерина, преподающая ритмику и хореографию, актриса, ведущая уроки актерского мастерства, олимпийская чемпионка, профессор математики, поэтесса и даже автор известного курса по истории искусств.
- Простите, ради Бога! - оправдывалась Зоя. - Забыла, напрочь забыла! Я сейчас сбегаю за шампанским, пока ребята еще спят.
- Никакого шампанского в рабочее время, - притворно-строго остановила ее хозяйка детсада, давняя Зоина подруга, создавшая это вожделенное местечко для супербогатых родителей и их чад. - Бери торт и быстро домой! Супруг твой уже был здесь, он нам целый сундук золота и серебра притащил.
Зоя заглянула в увесистый расписной сундучок из тонкой жести, доверху набитый золотыми и серебряными медалями, всевозможными зверюшками и фигурками из шоколада в яркой разноцветной фольге. Килограмма три, не меньше. И где он только отыскал такое чудо? А главное, как решился потратить немалые деньги на чужих людей? Иногда супруг становился до отвращения мелочным - явный признак приближающейся старости.
Муж встречал ее у подъезда. Молча поцеловал, взял коробку с тортом и пошел к лифту.
Еще в прихожей Зоя увидела через раскрытую дверь гостинной, что высокая ваза, пустовавшая вот уже несколько лет, расцвела нежными алыми розами на длинных крепких стеблях.Небольшой овальный столик, накрытый на две персоны, радовал глаз всяческими деликатесами, вкус которых Зоя успела подзабыть.
Было видно, что Сергей, обычно заглядывавший в кухню лишь для того, чтобы поесть, и не знавший даже, где находятся салфетки, предпринял героические усилия.
Изрезанные консервным ножом крышки банок с красной и черной икрой изгибались причудливыми спиралями, напоминая по форме экзотические инопланетные растения. Из хлебницы вываливались бесформенные, крошащиеся куски. Карбонад и осетрина холодного копчения были наструганы толстыми двухсантиметровыми ломтями.
Мог бы ради такого случая Наташу позвать - домработница приходила по вызову, поскольку Сергей терпеть не мог присутствия чужих людей в доме. Наташа, надо отдать ей должное, в отличие от скорой помощи, никогда не заставляла себя ждать, а ее мобильный телефон не отключался даже по ночам.
Зоя всплеснула руками и уже хотела высказать мужу все, что она думает о его никчемности и неприспособленности, но, случайно взглянув в его глаза, увидела в них... страх. Вечный, въевшийся страх не соответствовать. Чему? Ее ожиданиям.
Почувствовав некоторые угрызения совести, она с трудом преодолела минутное раздражение и заставила себя смириться с творившимся на столике безобразием.
- Спасибо тебе, - с некоторым усилием произнесла она, обнимая мужа, и почувствовала, что его отпустило.
- Да что же это такое? На экзамене он, что ли? Чего он так боится? - пронеслось неоформившейся мыслью.
Сергей включил магнитофон. Ее любимое. Как-то муж долго болел и несколько дней просидел у радиоприемника, чтобы поймать и записать для нее эту песню.
Огромный чернокожий толстяк с детской радостью пел о любви - чистой и светлой, как свежевыпавший снег, свежей и прозрачной, как родниковая вода, яркой и пронзительной, как весенняя небесная синева. Совсем не такой любви, которая мучила и разрушала ее душу и тело.
Зоя замерла, сдерживая подступившие слезы.
- Ты часто изменял мне? - вдруг спросила она и явственно ощутила, как испаряется и тает хрупкое ощущение нежности и счастья, только что возникшее в душе.
- Никогда, - просто ответил муж.
Она опять посмотрела в его глаза и увидела, что он говорит правду.
Это было невозможно. Уже давно почувствовав его охлаждение, Зоя безмолвно пережила горе измены, которое с тех пор носила в себе. Она привыкла к этой боли, как привыкают к хронической неизлечимой болезни, и никогда не пыталась говорить об этом с мужем.
Определенно, в мире что-то происходило. Он менялся каким-то таинственным, совершенно необъяснимым образом. Может быть, причина этих странных метаморфоз крылась в ярком, почти весеннем солнышке, которое она впустила сегодня утром в свою душу, растопив сковавший ее лед отчаяния и мрачной безысходности?
Она долго не могла заснуть. Вставала, выходила на кухню, снова ложилась. Вышла в гостинную. Включив свет, зачем-то взяла с книжной полки Библию, которой раньше никогда не интересовалась, и начала листать ее.
- "Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы", - давно известные слова, превратившиеся в бессмысленные формулы, неожиданно начали наполняться новым светом, новым значением. - "Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего".
Зоя вернулась в спальню и легла в постель.
Действительно, она постоянно осуждала его. Пусть она редко высказывала это вслух, но внутри-то всегда осуждала - за раздражительность, за скупость, за лень, за неловкость, грубость, холодность. И сама не заметила, как все эти копеечные претензии практически уничтожили самое дорогое, что у нее было.
- Тебе нездоровится? - наконец спросил муж, тоже не спавший и давно наблюдавший за ней.
- Да нет, все в порядке, спи, - коротко ответила она.
Он отвернулся к стене.
- Сереж, а ты действительно меня любишь? - вдруг спросила она, с детским испугом ожидая его ответа.
- Люблю, - тихо ответил он, и она снова почувствовала, что он говорит правду.
- Тогда для чего весь этот садизм? - ее душили слезы. - Ведь жизнь такая короткая, а ты превратил ее в ад своим бесконечным молчанием, своей холодностью, своей отчужденностью.
Он долго молчал, а она ждала, затаив дыхание.
- Не знаю, как тебе объяснить, - неуверенно начал он. - Наверное, я боялся. Всегда боялся потерять тебя. Боялся, что разлюбишь, что разочаруешься, что не смогу всегда быть с тобой на высоте.
- В постели?
- И в постели тоже, - не сразу ответил он.
Зоя ошеломленно молчала. Годы боли и отчаяния, годы испепеляющей ревности, сжигающей все нутро, годы жестокой холодной войны... - оказывается, все ее терзания не стоили выеденого яйца? Но ведь этого не может быть!
Она бережно обняла его, ласково, как маленького, погладила по голове, по щеке и всей душой ощутила, как к ней возвращается тот удивительный мир, без которого она так мучительно тосковала.
Утро встретило ее суровой хмуростью зимнего неба. А в душе щебетали птицы и цвела весна.
Она хорошо понимала, что нежданно вернувшаяся к ним нежность вскоре снова может покрыться ледяной корочкой взаимных претензий и обид. Но теперь это ее не пугало. Ведь это ненадолго. Весеннее солнышко любви, живущей в их сердцах, рано или поздно согреет и оживит застывшее царство холода, уныния и печали.
-----------------------------------
© Юлия Пинчук
Рассказ был опубликован в газете "Труд" 19.03.2003. Украина.